Сели, посидели: российское кино заглянуло в камеру – тюремную 1 1245

Тех современных российских писателей, кто не бросил землю на растерзание врагам, кто пребывает с их народом там, где их народ, к счастью, есть, – таких писателей поощряют экранизациями. Именитых эмигрантов Акунина, Быкова, Глуховского на родине не то что экранизировать – печатать строго запрещено.

Зато их коллеги, не пойманные в ласковые сети госпожой Чужбиной, видят собственных героев в исполнении главных русских кинозвезд: Евгения Цыганова, Никиты Ефремова, Александра Петрова.

Только за последние три года вышли полнометражные «1993», «Авиатор», сериал «Библиотекарь» – по старым романам, соответственно, Сергея Шаргунова, Евгения Водолазкина и Михаила Елизарова. Теперь вот этот ряд продолжился экранизацией дебютного текста еще одного любимца критиков нулевых годов – Андрея Рубанова.

Полуторачасовой с небольшим «Коммерсант» других дебютантов, братьев-режиссеров Кравчуков, поставлен по тюремной автобиографической книжке Рубанова «Сажайте, и вырастет». Главного героя сыграл в нем Александр Петров, а смотрящего в камере «Матросской тишины», – рэпер Хаски, известный, как и Рубанов, своей патриотической позицией.

Смена культурной власти

Вообще, современные российские экранизации дают повод задуматься, как время дебюта влияет на убеждения писателя. Большинство самых заметных прозаиков, начинавших в прошлом веке (кроме Пелевина, про которого никогда ничего толком неизвестно), ныне за границей и в черных списках – иноагентских и экстремистских: Сорокин, Улицкая, Акунин, Быков. Зато те, кто издал первую книжку уже в нашем тысячелетии, по большей части остались в России, а многие угодили под санкции западные.

Как раз после Миллениума в стране, объевшейся за «лихое» десятилетие антикоммунизма, постмодернизма и морального релятивизма, началась мода на реалистов и леваков. В салонах и на премиальных банкетах стали привечать экзотических молодых фрондеров, в основном провинциального происхождения и с нелиберальными взглядами: Елизарова, Шаргунова, Прилепина. Тогдашнему скучающему бомонду – сугубо либеральному – они были милы своей неформальностью и неформатностью.

Но пройдет двадцать лет, львиная доля прежней элиты маргинализируется в эмиграции, зато прежние забавные чудики забронзовеют в истеблишменте и примутся заключать договоры на экранизации.

«Сажайте, и вырастет»

Андрей Рубанов, будучи по возрасту ближе к Быкову, чем к Прилепину, по всем прочим признакам принадлежит к той самой литературной поросли нулевых: родился за МКАДом (в подмосковном селе), в богему пришел со стороны (из бизнеса), обладал экзотическим опытом (сидел в тюрьме, работал пресс-секретарем у правителей масхадовской Чечни) и описывал этот опыт в традиционной манере. С Прилепиным дружил и в литературу пришел тем же путем. Один дебютировал, изложив свои фронтовые впечатления, другой – тюремные.

Потом, уже прославившись как «современный Шаламов», Рубанов напишет биографический очерк о Шаламове настоящем – но самого его до цугундера довела не политика, а коммерция. Под стражей будущий писатель, а тогдашний подпольный банкир (как он сам аттестует героя своих мемуаров) оказался в 1996-м по обвинению в мошенничестве – типичная история из того десятилетия. Типичный отмывочный бизнес, типичная «подстава», жертвой которой и оказался «коммерсант Андрюха» из «Сажайте, и вырастет» – типичный персонаж легендарных времен, в одночасье меняющий московский офис на камеру в «Лефортово» (а потом и в «Матроске»), а толстую скрутку шальных баксов на тюремную «дачку».

Кино и книга

Однако при всей обычности своей сюжетной траектории именно герой, он же рассказчик, не дает рубановской книжке затеряться даже на фоне всего громадного корпуса русской тюремной прозы. Мизантроп и идеалист, эгоцентрик, способный на самоиронию и не чуждый пафоса, рефлексирующий, насмешливый, поучающий, где-то Лимонов, где-то Джек Лондон (и ни разу не Шаламов), он занимает в книге ничуть не меньше места, чем колоритные и детальные картины камерного быта.

Так вот, быт в экранизации остался, а герой пропал.

В «Коммерсанте» полно живописной и жутковатой фактуры: переполненная общая «хата», потные тела с кривыми татуировками, баланда с тараканами. Экстремальные условия, суровые натуры.

Но книжному герою Рубанова это служило поводом для самоанализа и воспитания характера – преодолевая обстоятельства и себя, он вовсе не двигался к заранее известному финишу и не получал в итоге никаких призов. Не то киногерой Петрова у братьев Кравчуков: для него криминальный переплет и тюрьма – полоса препятствий, которую необходимо преодолеть, чтобы обрести заслуженную награду (слащавый дидактический финал фильма в романе не только отсутствовал, но был невозможен в принципе).

Рубановский коммерсант вызывал в читателе сложные и многообразные эмоции – от раздражения до симпатии. Коммерсант кравчуковский – одномерный, заведомо положительный персонаж, за которого зрителю следует болеть по умолчанию.

Но такие уж нынче времена – не располагающие к двусмысленностям. Нынче должно быть сразу ясно, кто прав и чем его за это премируют.