На обочине жизни - индексация пенсий полностью игнорирует исторический контекст - публицист 12 7942

Неизменно сохраняется традиционный принцип: чем выше пенсия, тем больше её прибавка. Ради объективности следует отметить, что размер пенсии индексируется только до средней месячной зарплаты по стране, которая в этом году составляет 1589 евро. Тем, у кого пенсия выше, индексируют только эти 1589 евро.

Средняя прибавка к пенсии составит около 30 евро. Если перевести проценты в конкретные цифры, нетрудно подсчитать: эти средние 30 евро получат те, у кого до сих пор пенсия составляла около 600 евро, а у тех, кому выплачивают 1500 евро, прибавка составит 75 евро. А тем, у кого пенсия по старости составляет всего 150 евро, добавят шесть евро. Иными словами, пенсионное неравенство только увеличится.

Это неравенство объясняется «социальной справедливостью». Кто дольше и усерднее работал, кто делал более крупные социальные страховые взносы, тому и положено больше. Вроде бы всё правильно и соответствует принципам справедливости.

Не случайно я употребляю конструкцию «вроде бы», поскольку полностью игнорируется исторический контекст. Как будто Латвийское государство и те жители Латвии, которые сейчас выходят на пенсию, спокойно прожили линейную жизнь, не затронутую серьёзными потрясениями. Как будто не было оккупации, полной смены социально-экономического строя, как будто в начале 1990-х годов ВВП не сократился на 50% (во время Великой депрессии в США, в 1929–1933 годах, спад экономики составил 27%). Как будто не было краха целых отраслей и разрушения системы экономического управления (налоговой системы).

Сегодняшняя ситуация распространяется и на те времена хаоса и бедности, когда в Латвии господствовал «дикий капитализм», а латвийские поля на тысячах гектаров покрывали заросли «хлопка» (осота). Служба государственных доходов (VID) ещё долго после своего создания 25 декабря 1993 года оставалась довольно беззубой, что позволяло многим предпринимателям относительно свободно не платить социальные взносы за своих работников. Безработица сохранялась высокой, поэтому многие были вынуждены работать там, где вообще хоть что-то платили. Особенно это касалось регионов, где люди были вынуждены работать без трудовых договоров в местных магазинах и на лесопилках.

Теперь рассказывать, что повысить пенсии тем, кто в 1990-е годы оказался выброшен из нормальной жизни, работал случайно, перебивался как мог, — это несправедливость по отношению к тем, кто «честно» платил налоги, — это лицемерие высшей степени. Никто, кроме отдельных самозанятых, ни тогда, ни тем более сейчас самостоятельно никаких налогов не платил. Все налоги, кроме налога на недвижимость, у людей и тогда, и сейчас автоматически удерживаются из зарплаты. Практически ни один работодатель не спрашивал: хочешь, чтобы за тебя платили социальные взносы, или не хочешь. На каждом рабочем месте была своя система, которую определял работодатель. Хочешь — работай, хочешь — нет.

Тем, кто в «смутные времена» продолжал работать там же, где и во времена СССР — учителем, врачом, пожарным, государственным служащим или в «районном исполкоме», — в значительной степени повезло. Так же, как повезло тем, у кого появилась возможность приватизировать свои квартиры, в отличие от тех, кто внезапно оказался в чужих квартирах, поскольку у этих квартир появились «настоящие» владельцы — родственники в энной степени тех, кто считался собственником в 1940 году (считался, поскольку не все выплатили ипотеку).

Я хочу сказать, что во времена больших перемен и хаоса многое определяется случайностями, удачей, стечением обстоятельств и многими другими факторами, которые порождают большую или меньшую «несправедливость». Поэтому позднее, когда жизнь нормализуется, следует уменьшать и устранять последствия этих случайностей и совпадений.

В Латвии «нормальная», более-менее упорядоченная и более-менее достойная жизнь началась только после 2004 года, когда Латвия вступила в ЕС и благосостояние населения резко выросло. Вспомним, что в то время в Ригу массово приезжали западные, преимущественно британские, туристы ради дешёвых развлечений в Восточной Европе. Именно эти британские «мальчишники» с популярным ритуалом мочеиспускания у памятника Свободы наиболее наглядно демонстрируют экономическое положение Латвии того времени.

То, что люди, которые в годы Атмоды выходили на демонстрации с красно-бело-красными флагами, 23 августа 1989 года стояли в Балтийской цепи, а в январе 1991 года сидели на баррикадах, защищая тех, кто уже в 1991 году вполне неплохо получал, сегодня получают пенсии, недостаточные для нормального человеческого существования, — большой позор нашего государства.

Было бы неплохо вместо одного «исследования салатов» стоимостью 300 000 евро провести исследование того, как сегодня живут те провинциальные жители, которые в январе 1991 года мёрзли на баррикадах и которым тогда было 40 и более лет. То есть те, кому в последующие годы после экономической трансформации сельских районов было особенно трудно найти хорошо оплачиваемую работу, за которую к тому же регулярно платились бы социальные взносы.

О том, что социальные взносы за трудовой стаж до 1 января 1996 года были пересчитаны исходя из тех взносов, которые осуществлялись в период с 1996 по 1999 год, я уже неоднократно писал, поэтому в этот раз повторяться не буду. То, что эта вопиющая, не выдерживающая никакого логического обоснования несправедливость не устранена даже спустя 30 лет после её введения, свидетельствует о том, что наше государство строится на каких угодно принципах, только не на принципах справедливости.

Если уж мы говорим о пенсионерах и их интересах, то в Латвии существует вполне официальное представительство пенсионеров — неправительственная организация Латвийская федерация пенсионеров, которая является партнёром правительства в переговорах. Поэтому вроде бы можно сказать, что у пенсионеров есть своё представительство в высших органах государственного управления.

Но опять-таки — «вроде бы», потому что, если быть до конца честными, эту НКО следовало бы называть не Латвийской федерацией пенсионеров, а Латвийской федерацией получателей больших пенсий, поскольку во всех своих проявлениях она всегда в первую очередь защищала интересы получателей крупных пенсий — выступала за повышение необлагаемой налогом части пенсии и потолка индексации, а также за строго пропорциональный характер этой индексации.

Главная забота — как бы какому-нибудь получателю маленькой пенсии не дали чего-то незаслуженного. Как бы человеку, чья пенсия меньше 200 евро, не повысили её более чем на 10 евро, потому что это сильно задело бы тех, кто «усердно работал и платил налоги».

Это «наказание» бедных пенсионеров всегда объясняется и оправдывается одним и тем же — социальной справедливостью. Тот, кто якобы хорошо работал и «платил» налоги, заслуживает большей пенсии, чем тот, кто нигде толком не работал, пил, перебивался случайными заработками и не думал о своей старости.

Разве кто-то оспаривает этот принцип? Разве кто-то требует, чтобы человеку с пенсией 150 евро её приравняли к тем, у кого сейчас 1500 евро, и обоим дали что-то среднее — 800 евро? Никто ничего подобного ни не требует, ни не собирается требовать. Мы просто уже достигли такого уровня общего благосостояния и социального развития, когда можно изменить фундаментальный смысл индексации пенсий.

Если уж мы хотим считаться развитой западной страной, то с каждым годом индексации пенсий следует не увеличивать разрыв между маленькими и большими (средними) пенсиями, а сокращать его. При индексации пенсий и их повышении в общем порядке следует отдельно увеличивать доплаты к тем пенсиям, которые находятся ниже прожиточного минимума.

Так, чтобы разрыв между «нормальными» и маленькими пенсиями не увеличивался ещё больше, ведь у тех, чья пенсия сейчас ниже 200 евро, скорее всего, и раньше жизнь была далеко не лёгкой. Зачем мучить их теперь, в старости, удерживая в нечеловеческой бедности? Зачем поддерживать и переносить в будущее эту мелочную, средневековую злорадную радость рыночной площади: «получай, грешник, то, что заслужил»?