В этом тексте не будет имен. Только возраст и пояснения – как люди себя определяют, с кем идентифицируют. Это разговор на условиях анонимности о том, как Латвия готовится к нападению России и насколько люди верят в эту угрозу. Если предположить худшее, Лудза окажется среди первых, кого это коснется.
Люди, где вы?
Сядешь по приезду на перроне, закуришь, посидишь — всегда так делаю. Один из тех городов, где на вокзале нет часов. Не помню, чтобы они вообще когда-нибудь были.
Идти до родительского дома недолго — двадцать пять минут. За весь путь можно не встретить ни одного человека. Тишь. Если бы не горящие окна многоквартирных домов, происходящее легко принять за постапокалипсис. Десятый час вечера.
Лудза — латгальский городок (около 7 500 жителей) на востоке Латвии, среди озёр. Самый старый город страны. Исторически здесь жили католики, православные, старообрядцы, лютеране и евреи — отсюда смешение русской, латгальской, польской и еврейской традиций, а также религиозное разнообразие. Я здесь родился и прожил половину жизни. До российской границы — тридцать километров.
«Фантастика какая-то»
В городе несколько озёр. В сезон можно выйти из дома в тапочках и пойти купаться. Сейчас местные ловят рыбу.
Лудза — место, где, по крайней мере во времена моего проживания, людей особо не делили по национальности. Даже политики на местных выборах эту тему не педалировали — не было актуально. Здесь вполне уживались (и уживаются до сих пор) серп, молот и «свастики». В буквальном смысле.
«Россия нападёт? Не удивлюсь. Что делать? Уезжать в наш домик в лесу, если будет возможность. В городе оставаться опасно, и, скорее всего, критическая инфраструктура будет повреждена». 46 лет, русскоязычный житель Лудзы.
В Лудзе всегда, чтобы работать в сфере обслуживания, нужно было знать три языка: русский, латышский и латгальский.
Мясной магазин, на заднем плане – морг. Фото автора.
Как и у большинства небольших городов, одна из главных проблем — трудоустройство. Часть мужского населения работает вахтовым методом: три недели где-то за границей, одну — здесь, с семьёй. Графики разные, но ритм жизни понятен. «Где-то за границей» — чаще всего Скандинавия.
«Нападение? Фантастика какая-то. Бред. Не верю. Зачем им наш край? Тут и брать нечего. Даже если представить, что это возможно… жаль будет потерять мать, дом и возможность возвращаться на родину. Последние двадцать пять лет я не живу в Лудзе постоянно». 42 года, русскоговорящий гражданин Латвии.
«Здесь мой дом»
Иду по центральной улице. Слева — территория, ограждённая железобетонным забором ПО-2, самым распространённым на просторах бывшего СССР. Считалось, что ромбовидные выступы создают игру света и тени, делая забор привлекательным даже без покраски. Это бывший завод «Металлист». В советское время здесь выпускали вёдра, ванны, лейки, сетку, мышеловки — прочую оцинковку. Отец одно время работал здесь.
Доска объявлений. В городе таких несколько. Фото автора.
Лудза вообще была промышленным городом: «Металлист», «Коммутатор», лимонадный и колбасный цеха, мясокомбинат, хлебозавод, молзавод, льнозавод — девять гектаров территории. В памяти всплывают аббревиатуры: ПМК, КБО, МСО. Сельхозтехника, мебельный цех, вязальный, ателье по пошиву одежды. Это не ностальгия по Советскому Союзу — это ностальгия по детству.
«Полагаю, войны не избежать, но всегда хочется верить в чудо. Кроме войны, пугает возможность отчуждения земель для военных нужд. В случае нападения ничего делать не собираюсь и никуда не побегу — здесь мой дом». 45 лет, латгалка
«Мама — человек советский»
Ей тридцать девять лет. Она окончила русскую школу, но русской себя не считает. Гражданка Латвии, лудзенка, коренная жительница страны. Латвийка, как сама говорит, до мозга костей. «Несмотря на то что мой родной язык — русский, я свободно и без акцента говорю по-латышски, владею латгальским».
С иронией отмечает, что она — белая ворона на фоне настроений и в городе, и в семье. «Слава богу, муж поддерживает. Мама — человек советский. А я фанат государства, фанат страны, символов, праздников и прочего. Один из тех патриотов, кто плачет под государственный гимн».
Руины Лудзенского средневекового замка.
В феврале двадцать второго она собирала чемоданы. «Только закончили ремонт, я ходила и гладила стены. Верю, что мы следующие, верю в имперские амбиции. Ненавижу соседнее государство».
Рассказывает о своём страшном и трагичном опыте взаимодействия с Россией: «Ещё до войны, во время ковида, в Санкт-Петербурге чёрные риелторы убили бабушку. Мы столкнулись с тотальной коррумпированностью местной полиции и прокуратуры».
Она пытается объяснить своё нынешнее состояние: «Когда-то подруга из Одессы прислала картинку: комната в огне, посреди сидит собачка с выпученными глазами и пьёт кофе. Ты понимаешь, что вот-вот случится что-то жуткое, но у тебя такое оцепенение, что ты ничего не делаешь».
«Если в двадцать втором году я была готова сорваться и бежать, то сейчас пытаюсь надеяться на лучшее. Мне до сих пор страшно. За маленькую дочь. За старенькую мать. За домашних животных. Страшно. Бояться устала», — заключает она.
От сосисок до гроба
Смотрел интервью демографа Алексея Ракши. Ракша убеждён, что вероятность начала третьей мировой войны сегодня — самая высокая за всю историю человечества. По его словам, Россия обязательно станет одной из участниц.
Иду мимо поликлиники. Сразу через дорогу — ларёк колбасных изделий, такой киоск на курьих ножках. Казалось бы, ларёк и ларёк. Справа, менее чем в пятидесяти метрах, — морг. Вот так и живём: от сосисок до гроба всего пара шагов.
Латгалес — главная улица, идущая через весь город. Православная церковь, рядом — мемориал партизанам. Всё выглядит достаточно органично. Тут же — самая старая из сохранившихся деревянных синагог в Балтии, лютеранская церковь и католический храм.
«Нет, не страшно. И нет, не верю, что Россия нападёт. С изумлением смотрю, как тягачи везут бетонные плиты к границе. Напоминает линию Мажино — такая же бесполезная. Но деньги осваивать надо. Что буду делать? Жить. Иногда думаю запастись едой, зарядить аккумуляторы, купить спички. По большому счёту это большая PR-кампания для прикрытия масштабной выкачки средств из страны. Вторая серия после ковида». 44 года, русский.
Вкус детства. Фото автора.
«Мы сильны как никогда»
Помните уличные колонки с водой почти на каждом углу? В детстве. Летом, на каникулах, набегаешься в казаки-разбойники, наиграешься в футбол, напрячешься в прятки — мокрый, красный, запыхавшийся — несёшься к такой колонке. Прильнёшь губами к крану и пьёшь холодную, часто ледяную воду. Их больше нет.
Вот традиция досок объявлений — специальных стендов, где размещают информацию о мероприятиях и частные объявления в Лудзе сохранилась. «Срочно! Продаётся культиватор. С колёсами». Преобладают объявления о лесе, похоронных услугах и дровах — колка, продажа, доставка.
«На данный момент угроза вторжения маловероятна. У России сейчас нет свободных ресурсов. Если бы вариант захвата Украины за два дня реализовался, мы бы точно были следующими. Думаю, в случае вторжения приграничная зона пострадала бы меньше всего — бомбить здесь нечего, стратегических целей почти нет. Линия фронта могла бы пройти где-то в районе Екабпилса. Я служу в Национальных вооружённых силах Латвии, понимаю наши мощности, количество союзников и возможные сценарии. Мы сильны как никогда». 45 лет, латыш.
Молчать безопаснее
Большинство людей готовы говорить о возможном вторжении России только анонимно. Страх сказать что-то «не так» и получить за это проблемы. Причём не все смогут даже объяснить, за что именно могут быть эти проблемы. Молчать всегда безопаснее.
Промолчишь — и точно ничего не будет. Скажешь — неважно что — и уже неизвестно, чем всё обернётся. Неопределённость пугает человека сильнее всего.
Это страх не только перед возможной карой со стороны государства. Это страх перед соседом по лестничной клетке, у которого может оказаться совершенно иное мнение. А тебе с ним жить дальше. Вы столько лет жили бок о бок, ладили. И как теперь?
Теперь при встрече не смотреть в глаза, делать вид, что спешишь, не здороваться, хвататься за телефон, будто в этот момент срочно звонят? Столько лет рядом — и как всё это перечеркнуть?
За что я люблю Лудзу — по рабочим дням после трёх в магазинчики до сих пор привозят свежий хлеб. Кирпичик и батон. Белый хлеб меня интересует мало, а вот чёрный — очень. Свежий кирпичик — самый мощный флешбэк. Я покупаю не вкус хлеба. Я покупаю вкус детства.
Денис БАРТЕЦКИЙ.
