Очевидно, что Латвия находится в «списке наказуемых» РФ - большое интервью главы НВС Пуданcа 5 1135

Уже долгое время обсуждаются риски того, что Россия может решиться на нападение на НАТО, при этом часто упоминается балтийское направление. Говорят, что это может произойти через два, три, семь лет — у каждого аналитика своё мнение. Учитывая все события, будут ли эти риски выше в этом году, чем раньше? Или заявления об угрозе НАТО — это лишь способ мобилизовать западное общество?

Мой ответ всегда будет таков: я не могу и не буду оценивать вероятность нападения в какой-либо конкретный год. Возможность нападения существует уже сегодня. Но то, каким будет это нападение, будет зависеть от множества факторов — от способностей, от целей и от возможностей, которые мы сами или кто-то другой, глобальные события, можем создать.

Если сравнивать военные возможности агрессора — России — то нельзя утверждать, что они существенно изменились по сравнению с прошлым годом. Люди, солдаты продолжают гибнуть в войне в Украине. Все восстановленные способности, которые мы видим, в основном снова используются на войне в Украине. Запасы для какой-то будущей войны? Пока ничто не свидетельствует о том, что они способны это сделать. Кроме того, одно дело — накопленные ресурсы, но есть ещё и военные возможности, которые включают в себя подготовку, боеспособность, сплочённость. Иначе нападение будет таким же, как в феврале 2022 года, когда каждый шёл в своём направлении.

Также важна цель, которую Россия хотела бы достичь. То, что мы в их "списке наказуемых", — это ясно. Так было и раньше, а сейчас — тем более, чтобы показать нам и другим, что мы якобы находимся в зоне влияния России, которую она может легко контролировать. Однако если смотреть вперёд, то ясно, что многое будет зависеть от того, что произойдёт в этом году в Украине. Прекращение или замедление боевых действий позволит России быстрее собрать силы. Конечно, остаётся вопрос — будет ли новая крупная мобилизация, что произойдёт с теми солдатами, которых можно будет вывести из боевых действий в Украине — демобилизуют ли их или сохранят в армии. Это потребует больших средств, ведь зарплаты и различные бонусы тем, кто участвует в войне, сейчас настолько высоки, что сохранить их будет сложно, а понизить — ещё труднее. Это значит, что эту силу либо надо будет где-то использовать, либо демобилизовать, создав внутренние проблемы.

Россия также наблюдает, что делают Запад и союзники. Поэтому да, Россия усиливает, восстанавливает свои возможности, но одновременно она видит, что в какой-то момент теряет свои шансы. Уже сейчас эти шансы теряются, потому что мы, союзники, стали намного сильнее, более сплочёнными в военном плане, а я считаю, что и во многих вопросах политически. Мы достигли уровня, на котором можем принимать решения о совместных действиях. Россия также видит, какие цели поставлены по перевооружению, развитию оборонной промышленности, и если государства будут следовать этим планам, это сократит возможности России. Поэтому сейчас звучат прогнозы — 2028-й, 2029-й, 2030-й и даже до 2037 года — когда может произойти паритет, особенно в сфере оборонной промышленности. Тогда то преимущество, на которое ссылаются — опыт ведения войны, способность производить дёшево, массово и перевооружаться во время боевых действий, — Россия в будущем может потерять, потому что мы тоже к этому стремимся.

Поэтому я считаю, что военная внешняя угроза в ближайшие годы маловероятна, потому что Россия не сможет её реализовать. Однако, конечно, существуют и другие способы, которые они могут использовать для достижения своих целей. Через несколько лет всё будет зависеть от наших собственных действий и от ограничения возможностей противника. Мы не можем запретить России наращивать её потенциал. Санкции создают определённые ограничения, Украина сейчас уничтожает их возможности, но после перемирия не хотелось бы видеть сценарий, при котором мы уступим и ослабим санкции. Возможно, какие-то послабления возможны, но не те, которые позволят России быстро перевооружиться. Наши действия должны быть направлены на ограничение возможностей.

Какие возможности России вы видите сейчас?

Прежде всего, если мы сами не будем едины, не будем развивать необходимые военные способности, создадим впечатление, что не сможем их использовать, создадим впечатление, что народ не будет сопротивляться. Именно так началась война в Украине. Россия посчитала, что у неё есть шанс быстро взять Киев, весь народ встанет на их сторону, а украинская армия в последние годы перед нападением была довольно ослаблена и деградирована, поэтому сопротивления не ожидалось. Это и есть основные возможности, на которые они будут смотреть.

Снижение этих возможностей заключается в том, что мы физически готовим свою территорию к войне. Мы показываем, что вооружённые силы становятся сильнее. Мы показываем, что общество более сплочённое и готово к сопротивлению. Наша устойчивость, наши способности к сопротивлению — это то, что, при убедительной демонстрации, заставит их задуматься. В то же время ясно, что Россия — уникальное государство, и не всегда военные советы там работают, потому что есть человек, который может централизованно, единолично принимать решения, и нападение всё равно может произойти даже без рационального основания.

Можно ли сказать, что пока Россия занята в Украине, потенциальная угроза для Балтии невелика?

Это маловероятно. Конечно, можно предположить, что с какой-то целью захотят отвлечь внимание от Украины и направить его в другое русло, но это можно сделать и другими способами — для этого не нужно крупное военное наступление. Мы уже видим, что они делают в воздушном пространстве, у границ, в территориальных водах.

Вы говорите о гибридных операциях?

О гибридных операциях и военной активности, которая может быть скрыта и не выглядит как прямое нападение на нашу территорию с целью оккупации. Цель — заставить нас задуматься: «нет-нет, нам надо самим срочно перевооружаться», что мы, к слову, и делаем, и отвлечь наше внимание от Украины. Однако это делается уже почти на протяжении всей войны, но результата это не принесло.

На мой взгляд, несмотря на то, что при прекращении войны и достижении перемирия Россия скажет своему обществу и внешнему миру, что достигла своих целей и победила, наибольшая угроза заключается в том, что у Путина останется стремление к реваншу. Он же понимает, что четыре года тянул эту войну, понёс потери, которых, конечно, не признает, но, я уверен, он знает, что своим решением натворил со своей страной. Возможно, он не захочет уходить в историю с таким наследием и постарается добиться какой-то блестящей победы или успеха.

Это потенциальный риск. Есть ли для этого основания? В данный момент — нет.

Мы уже сталкивались с перерезанными кабелями, атаками дронов и другими инцидентами. К чему ещё следует готовиться? Какие сценарии возможны в будущем?

Это и есть самая большая сложность — предугадать, что будет дальше, очень трудно, и в этом у России есть определённое преимущество. Их арсенал очень широк. Один из направлений — шантаж, атаки на должностных лиц и их семьи, шантаж и вымогательство. Другое — атаки на критическую инфраструктуру, теракты и тому подобное. Цель — терроризировать и запугать общество, навязать мнение, что нам нужно больше думать о своей безопасности и отворачиваться от Украины. Однако каждое подобное действие делает нас сильнее, и в долгосрочной перспективе это им не на руку. Опасность заключается в том, что общество может расколоться и потерять доверие к государственным институтам.

Я также не считаю, что в этом есть что-то принципиально новое. Мы можем вспомнить хотя бы действия КГБ во времена Советского Союза, когда он осуществлял диверсии в Европе во времена Холодной войны. Это, безусловно, та же методичка, которую следует изучать и сейчас. Конечно, сегодня гораздо проще завербовать для диверсионной деятельности "невинных" людей, которые попадаются на крючок из-за азарта, денег, криптовалюты.

Но борьба с этим уже не совсем относится к обязанностям оборонного ведомства.

Это не стало для нас неожиданностью. Мы ещё в 2014 году задумывались, что бы мы делали, если бы у нас появились такие же "зелёные человечки", как в Крыму, которые пришли бы и сказали, что они местные боевики и что у власти должен быть кто-то другой. Под каждый сценарий, который мы наблюдаем, мы разрабатываем план и стараемся предугадать следующие шаги.

Например, в законе уже закреплено, что существуют различные формы военных действий, которые ещё не являются полномасштабным нападением, но могут быть осуществлены военными средствами. Это могут быть дроны, пересекающие нашу границу, или подразделения, которые якобы случайно заходят на территорию. Всё это отражено в наших планах действий.

Однако цель таких гибридных операций также заключается в создании внутренней неразберихи — кто за что отвечает: армия, полиция, Служба государственной безопасности? Это классический приём — найти границу ответственности, щель между ведомствами и использовать её. Но и мы предпринимаем шаги. Учения "Namejs" — лишь видимая часть того, как мы взаимодействуем со всеми службами и самоуправлениями. Это происходит и в повседневном планировании, и в разработке оборонных планов, в развитии способностей, в процедурах. Поэтому мне кажется, что многое уже видно, и нас так просто не застать врасплох — хотя полностью исключить этого нельзя.

Исторически самой успешной гибридной операцией России были "зелёные человечки" в Крыму. Возможен ли повтор такого сценария?

Для этого существовали определённые предпосылки. Можно даже провести некоторые параллели с тем, что произошло в нашей собственной стране в 1940 году. Одним из условий было то, что на момент начала событий в Крыму там уже находились российские военные базы. Это и создало замешательство — не было ясно, идёт ли речь просто об усилении контингента или о чём-то ином. Кроме того, не было достаточного контроля со стороны Украины, и, как я уже упоминал, украинские вооружённые силы были ослаблены. Не было разработанных чётких процедур принятия решений.

После 2014 года у нас тоже возникли вопросы, и на практике было сделано многое. Видимая сторона — это изменения в законах. Например, в закон о национальной безопасности включён пункт, согласно которому Национальные вооружённые силы и их командиры могут самостоятельно принимать решения, если очевидна военная угроза или нападение, не дожидаясь приказа "сверху". Более того, даже если кто-то "сверху" — я или кто-то другой — отдаст приказ "не защищать страну", такой приказ будет считаться незаконным, и его можно не выполнять. У всех наших командиров есть такие полномочия, и это предусмотрено как законом, так и разработанными планами, предполагающими немедленное начало сопротивления.

В 2014 году в Крыму этого не было. Часть украинских военных сразу перешла на другую сторону, что показало, что в армии не поддерживалась должная лояльность. Часть не понимала, что делать, потому что не было команды. В Донбассе Россия, возможно, пыталась реализовать нечто подобное, но это уже не было столь эффективно, эффект неожиданности не удался.

Если говорить о возможности конвенциональной войны, у нас есть Балтийская линия обороны, на которую в этом году планируется выделить 50 миллионов евро. В этом контексте активно обсуждается вопрос: не пора ли демонтировать железнодорожные пути, соединяющие нас с Россией? В январе НВС совместно с другими учреждениями должен представить отчёт правительству. Какова сейчас позиция НВС — нужно ли демонтировать пути?

С тех пор как существуют государственные оборонные планы, в них всегда предусматривалось, что в случае угрозы, когда будет принято решение о создании препятствий, одной из задач станет демонтаж или повреждение объектов инфраструктуры, обеспечивающих мобильность, а также установка различных заграждений, чтобы не оставить противнику преимущества. В это число входит и железнодорожная инфраструктура, ведь мы прекрасно понимаем, что хотя поезда вряд ли будут использоваться в первом этапе наступления противника, на них будет строиться логистика его сил на следующих этапах, если первое наступление окажется успешным. Когда началась реализация Балтийской линии обороны, нам уже была дана возможность начать планировать различные действия и устанавливать препятствия в отдельных местах — и это уже сделано. Поэтому мы и призвали оценить, что ещё можно предпринять совместно, чтобы дополнительно сократить возможности противника использовать железную дорогу.

У нас есть планы действий на случай военной угрозы — что мы можем сделать с железной дорогой тогда, когда противник уже атакует или близок к этому. Но наш призыв был в том, чтобы вместе рассмотреть, что мы можем сделать уже сейчас, не затрагивая другие сферы — экономику, интересы местных жителей, — какие шаги можно предпринять дальше. Это совместная оценка, цель которой — создать более детализированный план: в какие моменты, кто и какие решения может принимать и действовать. Главный вопрос — когда это делать, при каком уровне угрозы будет принято решение о дальнейших действиях. Надо понимать, что в случае эскалации железная дорога вообще не будет нашим приоритетом. Как я уже говорил, железная дорога важна в дальнейшем для логистики противника. В случае эскалации нам всем — вооружённым силам, всему обществу — придётся принимать множество различных решений. Тогда будет полностью активирована Балтийская линия обороны.

Если говорить о линии обороны, понятно, что мы прямо сейчас не будем устанавливать боевые мины.

Значит, разговоры, которые слышны из разных источников, о том, что «вот-вот начнут перекапывать рельсы», больше направлены на то, чтобы раздражать транспортную отрасль?

С нашей стороны не было заявлений, что мы прямо сейчас начнём перекапывать пути. Эта информация появилась в публичном пространстве от некоторых других экспертов, и поэтому была необходима дискуссия, чтобы объяснить, что это — один из возможных вариантов, который может заставить противника пересмотреть свои планы и сократить его возможности. Каждое мероприятие, которое мы предпринимаем уже сейчас, заставляет противника корректировать свои планы, замедляет его и, возможно, вообще приведёт к выводу, что в данный момент он ничего не может предпринять.

Если говорить о железной дороге, то такие железнодорожные подразделения в России существуют уже много лет, и мы видели, как они действуют в Украине. Они эффективны. Это, в свою очередь, заставляет нас задуматься о том, насколько эффективны наши основные решения. Взрыв мостов и рельсов в случае нападения или незадолго до него может дать лишь краткосрочный эффект. Может быть, этого и будет достаточно. Но мы хотим показать противнику, что у нас есть такие планы и что всё не будет так просто. Если будет возможно, мы сможем договориться и о других мерах, например, таких, как сейчас происходят с дорогами, с закрытием некоторых пограничных пунктов.

Но хватит ли в случае угрозы времени, чтобы демонтировать рельсы?

Это и есть самый главный вопрос. Проходя через это и отрабатывая понимание не только среди нас самих, но и совместно проигрывая подобные сценарии, тестируя возможности, мы тоже можем это понять. Мы можем рассчитать, сколько времени потребуется на реализацию таких мероприятий. Тогда мы и сможем определить момент, в который нужно принимать соответствующие решения.

Если Литва и Эстония не демонтируют железнодорожные пути, есть ли вообще смысл нам это делать?

Я понимаю этот вопрос, и он, кажется, очень связан, но если углубиться в детали — всё-таки есть различия. Посмотрим на эстонскую границу. Обе железнодорожные линии у границы пересекают реку. Мост — это одно из тех препятствий, которое, быстро подорвав, действительно может дать большой эффект. В Литве же совершенно другая ситуация, поскольку у них заключены международные договоры, чтобы обеспечить транзит в Калининградский эксклав. Это сдерживает их от принятия подобных решений.

Я также прекрасно понимаю, что и у нас должна продолжать функционировать экономика. Поэтому и был наш призыв к совместной оценке и поиску решений — что мы можем сделать. Если нападение произойдёт через три года — что мы можем сделать уже сейчас? Если через год — что можем сделать сейчас? Давайте найдём совместные решения, чтобы быть ещё более эффективными в наших планах и действиях.

Каковы сильные стороны Латвии в случае потенциального нападения со стороны агрессора? А какие слабости? Ранее, например, упоминался такой минус, как "отсутствие оперативной глубины обороны".

Разумеется. Но нужно учитывать, что речь уже не идёт о классических военных операциях, когда противника можно заманить туда, где нам это выгодно, и где необходима глубина, чтобы действовать. Извлекая уроки из войны в Украине, мы должны быть способны остановить противника уже на самой границе.

Наше преимущество — это география, природные условия. Но природные препятствия не везде совпадают с нашими государственными границами. Именно поэтому Балтийская линия обороны является решением — она позволяет дополнить и усилить естественные преграды искусственными сооружениями, чтобы наши сильные стороны проявлялись уже у самой границы, а не только у крупных рек, озёр и болот.

В то же время мы видим, что современные вооружения не позволяют чувствовать себя в безопасности на всей территории страны, чтобы мобилизовать и сосредоточить силы на обороне. У нас действительно нет глубины. Но мы и не одни. За нами море, которое тоже нужно уметь контролировать и использовать. С вступлением Швеции и Финляндии в НАТО наша глубина увеличивается. Наши союзники могут создать эту глубину, планируя пункты снабжения и сосредоточения войск там, где они будут в большей безопасности от российских ударов.

Поэтому я скажу, что наша сила — это география, рельеф. Нашей сильной стороной может быть и сплочённость общества, но над этим нужно работать. За последние годы был позитивный прогресс, но об этом нельзя забывать и нельзя останавливаться.

Слабость — это то, что мы находимся в обороне. Любой, кто защищается, особенно на начальном этапе, не имеет преимущества перед противником, который может сам выбрать момент и место нападения. Мы — демократическая страна и не можем первыми начать наносить какие-то превентивные удары по России, использовать их методы, такие как гибридные угрозы, чтобы их ослабить.

Нужно думать, как противостоять их дальнобойному вооружению. Нам нужно развивать свои возможности, и в этом направлении ещё многое предстоит сделать. Вместе с союзниками мы должны развивать способности, чтобы вести боевые действия на территории России — там, где начнётся их нападение на нас, а не там, где падают их ракеты, а там, где они производятся и запускаются.

Одним из общих минусов всего Балтийского региона называют противовоздушную оборону. Что уже сделано и чего не хватает?

Развитие продолжается. Уже в 2023 году были приняты масштабные решения — на общую сумму более миллиарда евро на срок более пяти лет. Сейчас в основном идёт речь о ближнем и среднем эшелоне противовоздушной обороны. Если же говорить о комплексной системе всех уровней, то тут мы, конечно, зависим от наших союзников.

Извлекая уроки из инцидентов, произошедших у нас, а также из опыта других стран, были пересмотрены и протестированы процедуры — порядок оповещения и принятия решений как у нас, так и совместно с союзниками. Второй аспект — это постоянные дежурные подразделения на границе, чтобы оперативно реагировать на неожиданные атаки дронов или воздушные удары — один из возможных сценариев. Также в последние годы были заключены договоры, подготовлен персонал и инфраструктура, чтобы уже в этом году начать получать реальные возможности — системы средней дальности IRIS-T. До конца года в нашем распоряжении уже будут первые подразделения, и они будут интегрированы в систему, с тем, чтобы нести постоянное дежурство. Многое делается совместно с союзниками, усиливаются уже существующие наземные элементы, действует операция "Восточный страж". Мы работаем над новыми инновациями — это перехватывающие дроны и решения в сфере радиоэлектронной борьбы. Да, у нас пока ещё не всё в наличии, но уже в этом году ожидаются первые поставки оборудования, которое мы начнём не только тестировать, но и интегрировать, особенно в контексте новых угроз.

Очевидно, что авиация — это то, с чем можно застать врасплох, ведь нужно всего несколько минут, чтобы самолёты, находящиеся на патрулировании, развернулись и вошли в наше воздушное пространство. Есть ли для этого сейчас основания? Пока мы не видим такой цели и необходимости, но полностью исключать этого нельзя.

Возвращаясь к войне в Украине — продолжит ли Россия стратегию максимального давления? Ожидаются ли какие-то изменения на фронте?

Если будет достигнуто перемирие и линия разграничения останется там, где сейчас находятся вооружённые силы обеих стран, то это не тот результат, которого хотела бы Россия. Поэтому она и сейчас — пусть безуспешно — продолжает давить и сжигать ресурсы, чтобы захватить ещё хотя бы несколько квадратных километров. Возможно, они предполагают, что не смогут добиться тех границ, которые им нужны. Поэтому можно ожидать, что попытки захвата дополнительных территорий продолжатся.

То есть, пока есть ресурсы, Россия продолжит войну, и ожидать политического решения о прекращении не стоит?

Я предполагаю, что такого решения — "мы останавливаемся и начинаем переговоры" — не будет. Россия пытается набрать себе дополнительные козыри, пытается показать, что именно она является победителем.

Можно ли назвать это классической войной на истощение?

Такой она и является уже последние три года — с расчётом, что у кого-то закончатся ресурсы. Мы, правда, слышим от разных служб, включая украинскую разведку, что когда-то ресурсы должны закончиться и у России, но вот этот момент всё не наступает. Да, мы видим, что у них стало меньше дорогих ракет, снизились мощности их производства, но они перешли на что-то более простое — например, дроны типа "Shahed", которые не наносят такого же ущерба, как баллистические или управляемые ракеты, но всё равно позволяют терроризировать и мешать. Мобилизация продолжается, и российское общество как-то это принимает — что мужья и сыновья уходят на войну.

Война длится уже дольше, чем так называемая Великая Отечественная, как её называла советская пропаганда. Почему, на ваш взгляд, российское общество готово терпеть такие потери?

Похоже, это часть идентичности нации. Об этом говорят и наши исследователи из Академии обороны. Исследователь по вопросам безопасности Том Ростокс выдвинул теорию о "стратегии страдания", присущей России. Если посмотреть — так и есть. Это проявлялось и во время Второй мировой войны, в том, как её преподносила советская пропаганда. Человеческая жизнь для них не имеет особого значения, они готовы терпеть и сносить страдания. Крестьяне были готовы терпеть всё, что делал их царь и вождь. Похоже, ничего не изменилось — они готовы терпеть и сейчас. Это заложено в образовании, истории, традициях. Возможно, это воспринимается как их судьба, их миссия — страдать.

Каковы ваши прогнозы относительно способности Украины продолжать сопротивление? Ведь с украинской стороны всё чаще звучит речь об усталости от войны, об исчерпании ресурсов, а также о моральной усталости.

Я думаю, что способность Украины продолжать сопротивление сейчас напрямую зависит от нашей поддержки. Поэтому Украину нужно продолжать поддерживать. Конечно, мы не можем дать людей. Этот ресурс у них есть, но нужно принимать болезненные решения — как мобилизовать больше людей и как их мотивировать.

Поэтому мы должны демонстрировать свою поддержку и оказывать физическую помощь, чтобы у Украины было вооружение и оружие, с помощью которых она сможет наносить потери противнику. Они многое делают и сами, чтобы обеспечить себя вооружением, но и для этого нужны западные компоненты. Это может помочь, но понятно, что ситуация непростая.

Сейчас, когда речь идёт о мирных переговорах, ясно, что перемирие в интересах Украины — чтобы не затягивать войну. К сожалению, нужно понимать, что Украина, возможно, будет вынуждена где-то пойти на уступки, согласиться на временные решения и потом пытаться разрешать ситуацию дипломатическим путём. Надеемся, что Россия на это тоже согласится. Хотя я не слишком оптимистичен насчёт того, что наши общие усилия смогут убедить Россию. Немного оптимизма вселяют лишь сообщения о том, что ресурсы у России когда-то должны закончиться. Понятно, что они начнут говорить о мире только тогда, когда станет видно, что общество может в какой-то момент отвернуться от власти и начать протестовать, высказывать недовольство.

Как вы считаете, что или кто может свергнуть Путина?

Сам российский народ.

Но многие эксперты считают, что это не народ, а только спецслужбы или структуры армии.

Ещё в марте 2022 года, когда война длилась всего пару недель, я говорил в интервью, что именно недовольство и протесты российского народа могут остановить войну. К сожалению, этого не произошло, и с тех пор уже прошло четыре года.

Конечно, многое мы не видим. Возможно, что-то где-то происходит, но, к сожалению, у России есть мощные инструменты, чтобы быстро всё подавить. Так было и в советские времена, и во время трагедии с подлодкой "Курск".

Также у нас самих нет реального доступа к российскому обществу — это наша западная неспособность достучаться до их информационного пространства, чтобы показать, что на самом деле происходит на войне.

Недавно на встрече лидеров стран Коалиции доброй воли в Париже была принята Парижская декларация, состоящая из пяти пунктов. В декларации, среди прочего, предусмотрена отправка в Украину многонациональных сил, в состав которых войдут участники коалиции. Им предстоит помочь восстановить украинскую армию и сдерживать противника. Видите ли вы вообще потенциал у армий европейских стран для отправки таких подразделений, учитывая, насколько сложно шло размещение боевых групп и бригад НАТО в Восточной Европе?

Это зависит от амбиций. Главная цель коалиции — поддержать Украину, а основная задача — сделать Украину сильнее. Одно из ключевых направлений в этом смысле — это обучение украинских вооружённых сил, восстановление их возможностей, а также другие направления поддержки, такие как обеспечение безопасности в море и воздухе, а также демонстрация силы.

Однако ясно, что разговор больше идёт о предоставлении гарантий безопасности. Это может потребовать значительно большего военного участия, но основной акцент делается на том, что главная гарантия безопасности — это сами украинцы. Если перемирие будет нарушено или случится новое нападение России, именно они будут теми, кто встанет на защиту. Мы же будем поддерживать их разными средствами, продолжая то, что делаем сейчас — предоставляя разведданные и другие формы помощи.

Те силы, о которых как об амбициозной цели начали говорить ещё весной прошлого года, когда Франция и Великобритания выдвинули предложения о Коалиции доброй воли, в настоящий момент собраны. Страны делегировали достаточные силы для выполнения основных задач в рамках такой операции. Сейчас решение в значительной мере зависит от того, будет ли достигнуто перемирие — это одно из условий для начала такой миссии.

Но это не мешало нам и ранее активно обучать украинских солдат — в том числе здесь, в Латвии. Мы делаем это уже несколько лет, и только недавно в Латвию прибыла очередная группа украинских военных для прохождения обучения, основанного на их потребностях.

Если перемирие наступит, мы будем готовы в рамках коалиции продолжить обучение ближе к Украине — в самой Украине или там, где они попросят это сделать. Понятно, что украинцы, вероятно, предпочтут, чтобы обучение проходило на их территории, так как это позволит сэкономить время и ресурсы, необходимые на перевозку военнослужащих в страны Европы.

Министерство обороны подготовило распоряжение о перераспределении финансовых средств, которые предусмотрены как дополнительное финансирование для закупки боевых машин пехоты и систем ПВО. Когда они могут поступить в ваше распоряжение?

Что касается систем ПВО — системы среднего радиуса действия IRIS-T поступят уже в этом году, до конца года. Ближнего радиуса системы у нас уже есть, и заключены контракты на приобретение дополнительных систем в ближайшие годы.

Боевые машины пехоты также поступят во втором полугодии этого года. До конца года первые машины поступят в распоряжение механизированной бригады и будут уже использоваться в обучении. Это будут крупнейшие поставки в этом году, ведь 2023, 2024 и 2025 годы были в основном годами принятия решений, выделения финансирования и заключения контрактов.

Нужно учитывать и то, что сейчас практически все страны занимаются перевооружением — всем нужны системы ПВО, дополнительная артиллерия, дальнобойные ракетные системы, боеприпасы. Всё это — правильно, но одновременно это означает, что мы также конкурируем между собой.

У производителей в такой ситуации появляются определённые преимущества — они могут выбирать, с кем сотрудничать и кто лучше платит. Мой призыв как к обществу, так и к промышленности — и я не говорю о латвийской промышленности, а о крупных международных компаниях — осознавать свою корпоративную ответственность за безопасность Европы и НАТО. Не повышать цены, а повышать производительность.

Это всё создаёт ситуацию, при которой мы не можем получить всё сразу. Деньги у нас есть, но первые машины не появятся уже завтра. Мы стоим в очереди, и понятно, что чем раньше мы принимаем решения, тем быстрее продвигаемся в этой очереди.

Разумеется, мы также много работаем с союзниками, чтобы "очередь была выстроена правильно". Если Россия нападёт, то нападение начнётся с наших границ, и именно на наших границах её нужно будет остановить. Поэтому мы, конечно, хотим быть в начале очереди. Союзники нас поддержат, но одновременно мы также призываем их развивать эти возможности — и во многих странах это уже происходит.

Насколько длинны эти очереди?

По-разному. К сожалению, часто предлагаемые сроки поставки — через три, а то и через четыре года. Есть вещи, с которыми мы можем подождать, но ясно, что нам нужно срочно вооружаться именно в течение следующих трёх-четырёх лет. Это и требование НАТО, и наша собственная цель. Поэтому во многих случаях мы должны настаивать на том, что поставки нужны уже в течение ближайших двух лет.

Война в Украине дала огромный толчок развитию военных технологий. Насколько обоснованы опасения, что, покупая технику сейчас, мы рискуем приобрести то, что уже завтра устареет и станет непригодным?

Всё зависит от области применения. Всегда можно найти способ, как правильно использовать приобретённую технику. Это, конечно, вызов, но решаемый.

Однако предсказать, что будет нужно через три года, — это действительно самая большая трудность. Заказать технику, которая пригодится через три года, — это сложно, потому что мы всегда смотрим с точки зрения сегодняшнего дня. Даже если говорят, что Украина — это пример войны будущего, на самом деле уже сейчас эта война отличается от того, какой она была в начале, а следующая будет ещё иной.

В Украине мы видим много новых технологий, но одновременно по-прежнему применяются методы, характерные для войн прошлого века. Поэтому мы снова приходим к вопросу об их применении. Например, можно спросить: зачем нам боевые машины пехоты, если повсеместно используются дроны? Это сложный вопрос. Но, конечно, рассматривается и применение дронов, сопровождающих боевые машины, обеспечивающих защиту, осведомлённость о ситуации. В конце концов, если мы хотим удерживать или возвращать территорию, нужен пехотинец, который будет физически находиться на месте для контроля над территорией.

Интервью агентства ЛЕТА. Перевод BB.lv