Самый знаменитый писатель Китая Мо Янь подружился с Питером 0 61

Звезда китайской литературы Мо Янь, собравший в Питере на Литейном очередь из тысячи читателей, выступил в СПбГУ — и тоже собрал аншлаг. Вместе с директором Эрмитажа Михаилом Пиотровским они вывели рецепт идеального путешествия, обсудили русских классиков и трудности перевода на случай общения с древними.

Встречу в актовом зале здания Двенадцати коллегий ее ведущий — первый замдекана Восточного факультета, профессор Алексей Родионов — начал с вопросов не к спикерам, а к аудитории. Путем поднятия рук выяснили, что в зале есть те, кто учит китайский, многие бывали в этой стране, а уж в Эрмитаж ходил и вовсе каждый. Вопрос о том, сколько из присутствующих читали книги гостя и в каких количествах, дипломатично не задавали.

Впрочем, тон беседы был в целом не экзаменационным, а очень дружеским, полушутливым: нобелиат, несмотря на строгий вид, оказался человеком с юмором и большой самоиронией, прозорливостью и той долей наивности, которая позволяет солидному человеку удивляться новому и увлекать своими наблюдениями других.

«В путешествии надо заблудиться»

Первый вопрос касался воспоминаний о первых странствиях.

«Я первый раз покинул свои родные места в 18 лет, — рассказал Мо Янь. — Это была поездка в Циндао. Хотя Циндао расположен буквально в 100 с небольшим километрах от моей деревни, всё равно это была очень дальняя поездка. Чтобы из моего родного Гаоми добраться до Циндао, поезд сделал 24 остановки. А сегодня от Гаоми до Циндао — 20 минут. Я остановился у своего дяди, потом отправился на берег моря погулять, на пляж. И вы знаете, я в какой-то момент заблудился. И заблудился на каком-то складе, где лежала древесина. Мой дядя организовал поиски, меня много людей искали и нашли вот на этом складе древесины, где я лежал среди бревен и спал — я просто утомился».

Вернувшись потом в родной уезд, юный Мо Янь на вопрос родителей о пейзажах, что он видел в поездках, отвечал: вокруг было одно дерево.

«Конечно, я потом бывал еще в самых разных местах, но эта первая поездка оставила неизгладимое впечатление, — подытожил писатель. — И, конечно, из моего рассказа уже видно, насколько огромные изменения произошли в Китае за последние 40 лет».

Михаил Пиотровский, в свою очередь, регулярно путешествовал с полутора лет между Ленинградом и Ереваном, куда семья уезжала летом в экспедиции, и благодарен жизни в целом за то, что в ней сбылось много путешествий, а «путешествие — это великое счастье и удовольствие».

«Есть одна очень важная вещь: в самых лучших путешествиях, по опыту, надо обязательно заблудиться, — поделился Пиотровский. — Нужно заблудиться, и потом тогда ты хорошо узнаешь то место, куда ты попал. Так я делаю всегда, когда путешествую, и относительно недавно, уже в возрасте, я в очередной раз попал в Каир, мой любимый город, где я учился. Я специально заблудился. И заблудился очень сильно — больше, чем обычно, но в общем выбрался. И это прекрасная вещь: заблудившись, ты всё изучаешь. Так же мы изучаем язык: знаем три слова, а потом [погружаемся дальше]».

«Баранов оказалось меньше, чем я ожидал»

Мо Яня спросили о его поездках в Россию. Писатель вспомнил, что впервые побывал в нашей стране в 1995 году, и это была всего двухдневная приграничная поездка «через станцию Манчжурия», по всей видимости, в Краснокаменск. По представлению Мо Яня, Россия должна была обладать огромными стадами. «Но баранов оказалось гораздо меньше, чем я ожидал», — внезапно заметил писатель, правда, связав это с нормами: в Китае на гектар, условно, 100 баранов, а в России — 10. «Поэтому наши бараны худые, а российские довольно жирные», — заключил он.

Правда пустые полки в магазинах он тоже помнит. «Хотя с другой стороны, я был поражен, насколько богато в магазинах были представлены поварешки, например, топоры, какие-то черпаки и другие предметы из металла».

Во второй раз Мо Янь приезжал в 2007 году с делегацией Союза китайских писателей на Московский книжный салон, но до Петербурга не доехал: ждали срочные дела в Гонконге. Зато побывал тогда в Ясной Поляне.

Я думал, что у такого великого писателя, как Лев Толстой, будет большой письменный стол, большой стул, большая кровать. Но я обнаружил, что и стол у него очень маленький, и стул, а кровать совсем маленькая. И я сделал из этого вывод, что великие произведения пишутся на маленьком столе.

Нобелиат шутит, что это наблюдение совпадает с его собственным писательским опытом: «Я вообще обычно пишу на маленьком столике. Но однажды я в своей квартире завел большой стол, метр шириной, два метра длиной, и обнаружил, что после этого мои произведения стали всё короче и короче».

«Очень красивый стол: из красного дерева, с инкрустацией, — рассказал писатель. — За ним приятно сидеть, приятно погладить, приятно понюхать, но вот как-то не пишется».

Планы: пьеса о путешествии Чехова с китайским чиновником

Третья поездка Мо Яня в Россию состоялась в 2025 году — о ней они с другом, китайским каллиграфом Ван Чжэнем, рассказывали в своем блоге. Они ездили в Иркутск, на Байкал, на остров Ольхон, побывали во Владивостоке и на Сахалине.

«Почему же мы отправились в это путешествие? Вы знаете, в основном из-за Чехова, из-за его „Острова Сахалина“, потому что я в свое время прочитал его и был впечатлен, — вспоминает Мо Янь. — Для меня это такое волшебное произведение. Я загадал, что когда-то, если нам представится возможность, я обязательно должен повторить это путешествие Чехова на Сахалин».

Возможно, одно из следующих произведений китайского писателя будет посвящено Чехову и этой поездке.

Когда Чехов путешествовал на корабле по реке Амур, он делил каюту с одним китайским чиновником, тогда — империи Цин. Они вместе курили, пили и общались. И вот эта история для меня настолько интересна, что я уже неоднократно говорил своим друзьям, что хотел бы написать пьесу об этом путешествии Чехова вместе с китайским чиновником.

В эту поездку в Петербург Мо Янь побывал в Музее-квартире Достоевского (тут Михаил Пиотровский поинтересовался, как ему стол этого писателя, на что Мо Янь заметил, что стол классика «не составляет и половины» его стола). Ну и, конечно, в Александринском театре (на новой сцене которого состоялась премьера спектакля по его пьесе).

«Я посидел в том кресле, с которого любил смотреть спектакли Достоевский — оно небольшое, но сидеть на нем было очень удобно, — продолжил развивать свою теорию Мо Янь. — А потом заместитель художественного Александринского театра повел меня в царскую ложу, и я там посидел на царском кресле. Знаете, хотя кресло большое, но как-то сидеть на нем неудобно».

Михаил Пиотровский, в свою очередь, рассказывал, что бывал в Шанхае, где — «один из лучших музеев на свете», и река, по одному берегу которой — европейские здания XIX — начала ХХ века, а по другому — современные XX–XXI века.

«Я всё хочу Китай смотреть, а мне показывают такие места, где можно сделать центр Эрмитажа», — улыбнулся директор музея.

Вспомнил он и Гугун — музей в Пекине, выставка откуда уже в этом месяце откроется в Эрмитаже: они были дружны с предыдущим директором, ведь оба арабисты.

«Если читать Ли Баю его стихи, он не поймет»

Оба спикера отвечали на вопрос о том, с кем хотели бы встретиться из прошлого, будь у них возможность переместиться во времени. Ведущий напомнил, что Михаил Пиотровский в одном из своих интервью называл пророка Мухаммада.

В этот раз глава Эрмитажа признал, что это было, конечно, смело с его стороны, но в его случае имеет особую историю.

«Во-первых, это действительно величайшая фигура, а во-вторых, я писал про него статьи, довольно много, — напомнил он. — Кроме того, я нагло полагал, полагаю сейчас, что я бы смог бы с ним объясниться на том арабском, на котором говорю я. Арабских языков много. А если по-честному, то есть один человек из прошлого, с которым я общаюсь всё время: это мой отец. Я сижу в его кресле, в котором он сидел 20 лет, и всё время коррелирую свои действия — я с ним так общаюсь».

Вопросы перевода затронул в своем ответе и Мо Янь.

Меня когда-то уже спрашивали, и я ответил, что хотел бы встретиться с великим поэтом династии Тан Ли Баем. Я подумал, что я ему наизусть буду читать его стихи. Но мне потом специалисты сказали, что если на современном языке читать, то он не поймет. Потому что язык времен династии Тан от современного очень серьезно отличается.

«А вот если люди из города Чаочжоу провинции Гуандун на своем диалекте начнут читать стихи Ли Бая, вот их он, может быть, поймет, — продолжил Мо Янь. — Потому что в диалекте города Чаочжоу многие нормы пришли из центральной Китайской равнины во времена династии Тан и сохранились. Я тогда сказал: „Ну ладно, тогда я с ним просто буду пить вино — в этом мы, наверное, сможем друг друга понять“ (когда Ли Бай пил вино, это его вдохновляло на написание новых стихов). Но мне сказали: „Знаете, вы разный алкоголь пьете, он пил по сути рисовую бражку, а вы теперь пьете крепкий алкоголь“».

«Неважно, хорошо или плохо, главное — продолжай писать»

Мо Яня спрашивали и о том, перечитывает ли он свои романы и хотел ли он что-то поправить в них, на что писатель пришел к выводу, что править не нужно, потому что каждое произведение отражает свое время и даже то, в каком состоянии здоровья и настроении был автор.

На вопрос о том, какое произведение далось ему легче всего, писатель ответил, что то, которое поставили в Петербурге, — «Устал рождаться и умирать». Этот роман он вынашивал много лет, и когда взялся, дело пошло быстро: «В этом романе примерно 430 000 иероглифов, я написал его примерно за 43 дня, то есть каждый день по 10 000 иероглифов».

А самым трудным для него был роман «Большая грудь, широкий зад», самое длинное его произведение (около 500 тысяч иероглифов).

«Роман вышел для меня трудным с такой технической точки зрения: там постоянно меняется угол изложения, — поделился писатель. — И я тогда, помню, звонил своему хорошему коллеге, писателю Юй Хуа, за консультацией. И он мне говорил: „Неважно, хорошо или плохо, ты, главное, продолжай писать“. Я послушался Юй Хуа и продолжил писать. А когда написал, перечитал, смотрю, хорошо получилось. На самом деле часто бывает у авторов, что пишешь и испытываешь сомнения, но потом вдруг оказывается, что всё в порядке».

Выключишь компьютер — и словно не работал

Спрашивали Мо Яня и о том, как именно он работает: пишет ли от руки (и если да, то на какой бумаге) или набирает, или надиктовывает.

«Я изначально писал письменно, а когда стали где-то в году в 1996-м пропагандировать переход на компьютер, я тоже влился в современное течение, но через несколько лет ощутил, что и кистью и пером пишется лучше, — поделился автор. — Пишешь на бумаге, вот рядом с тобой постепенно растет стопочка листов, ты ощущаешь, что что-то пишешь. А компьютер: ты нажал на кнопку, он отключился, и ты как будто вообще ничего не сделал. Поэтому я потом вновь вернулся к тому, чтобы писать пером».

Мо Янь использует большие листы бумаги с клетками: два листа — 1000 иероглифов.

«Если я 20 страничек выдал за день, то я вполне доволен, — продолжает он. — Сейчас я пишу вообще на специальной бумаге, на которой есть оттиск с моим именем — шикарная, приятная бумага, но почему-то на ней не пишется. Поэтому уже не так легко, как в прежние времена, выдать какой-то текст».

Некоторые из писателей в Китае, по его словам, надиктовывают тексты, а потом их дорабатывают или вовсе загоняют в авторасшифровщик. Но на взгляд Мо Яня, все эти «дьявольские способы» не столь хороши, как писать рукой.

«Опять же, для музеев останутся рукописи», — улыбнулся он директору Эрмитажа.

Михаил Пиотровский, у которого недавно тоже вышла книга — «Я — арабист», хоть и дружит с новейшими технологиями, о чем признавался не раз в интервью, оказался солидарен.

Мо Янь (род. 17 февраля 1955 года, Шаньдун, КНР) — современный китайский писатель, почётный доктор филологии Открытого университета Гонконга. Лауреат Нобелевской премии по литературе 2012 года за «его галлюцинаторный реализм, который объединяет народные сказки с историей и современностью». За пределами Китая наиболее известен как автор повести, по которой был снят фильм «Красный гаолян».