В проблемах Латгалии виноват… её комплекс жертвы - экономист 3 2033

Читать это интервью — не самое интересное занятие - полемизирует даугавпилсский портал Grani.lv. Дело в том, что львиную долю времени экономист изрекает очевидные вещи. Что Латгалия — «самый контрастный регион Латвии как с точки зрения ландшафта, так и благополучия». Что «хорошо обработанные поля, современная сельскохозяйственная техника, приличные дома» соседствуют здесь с местами, где ситуация, «по ощущениям, очень близка к полному краху». Что «города довольно изолированы» и что «когда речь заходит о возможностях развития Латгалии, мы говорим, по сути, о Даугавпилсе, Резекне и окрестностях, а также о Ливанах».

В качестве примера он привёл Даугавпилс, где «количество рабочих мест на душу населения» даёт «хорошую» картину, и «Аугшдаугавский регион, окружающий город», который «имеет самый низкий ВВП на душу населения в Латвии». Экономист поделился ценным наблюдением: «Даугавпилс фактически обеспечивает рабочие места для большой прилегающей территории, и поэтому доход, генерируемый в городе, утекает за его пределы. Это также объясняет, почему зарплаты в городе довольно низкие, несмотря на относительно большое количество рабочих мест. Жители окрестных районов также подают заявки на эти рабочие места, и компании логично используют эту ситуацию».

Констатировав, что бизнес пользуется плачевным положением местных, которым надо или соглашаться на те зарплаты, что дают, или собирать манатки и подаваться в Ригу, Страутиньш делает следующие выводы. Первый: это, мол, превращает Латгалию в привлекательное место для инвестиций (заметим, что по тому же принципу рабский труд за копейку привлекает западный бизнес в страны Азии). И второй: «Нельзя винить тех, кто уехал в другой латвийский город в поисках лучшей зарплаты. Это выбор людей, и, как бы цинично это ни звучало, это также приносит пользу латвийской экономике в целом».

Тут пора экономисту возразить. В мире есть два подхода, как государство относится к своим провинциям, где экономическое развитие идёт не столь успешно, как в центре. Если власти воспринимают страну как бизнес-корпорацию, то центр будет высасывать специалистов с окраин и говорить, как Страутиньш, что это «приносит пользу экономике в целом». Но если власти относятся к своей стране как государственники, то они разработают систему бонусов, надбавок к зарплате и прочих плюшек — лишь бы удерживать людей в регионах для более равномерного развития страны.

Наглядный тому пример — Аляска, где существует целый ряд компенсаций: ежегодные дивиденды (PFD для проживших там полный календарный год и планирует остаться), надбавка к зарплате за стоимость жизни (COLA), надбавки для сотрудников государственного и частных секторов. Также минимальная зарплата на Аляске выше федеральной. Аналогичным образом относятся к удалённым регионам в Норвегии (там даже налоговые вычеты более низкие).

Вы скажете — но это же «северные» надбавки, за суровый климат. А мы ответим: аналогичный подход существует в жарких странах. Так, в Испании разработана программа «против опустения» (España Vaciada) — с бонусами, грантами и налоговыми льготами для тех, кто готов жить в удалённых регионах типа Эстремадуры. Аналогичная борьба с депопуляцией идёт в Италии, где есть куча мер поддержки для жителей горных или малонаселенных районов.

Но вернёмся к Латвии. Вот что Страутиньш говорит про латгальские города.

Экономику Даугавпилса он назвал «интересной, без иронии», ибо в ней «представлены различные отрасли – машиностроение, металлообработка, электроника, химия, пищевая промышленность, легкая промышленность». Хорошим примером назвал компанию «Pulsar Optics», «вильнюсское предприятие, которое за очень короткое время стало одним из ведущих промышленных предприятий Даугавпилса».

Про Резекне: «Сам город выглядит относительно прилично, но за его пределами очень мало центров развития. На окраинах есть несколько компаний, например, дочерняя компания Latvijas finiers, Verems, но вскоре начинают появляться территории, где преобладают мелкое сельское хозяйство и индивидуальные лесопильные заводы». Окрестности Резекне «не вносят существенного вклада в экономику города», как это происходит, например, в Валмиере.

Одной из сильных сторон Латгалии экономист называет «кластерный эффект». И объясняет: «В Даугавпилсе и Резекне есть большие территории с бывшим производством, которое можно было бы начать или восстановить с меньшими затратами, чем в других частях Латвии. В то время как в других городах, например, Лиепае, инфраструктура строится с нуля на пустырях, в Даугавпилсе уже есть улицы, коммуникации, электричество, водоснабжение во многих местах, рядом с ними стоит лишь пустырь или руины завода. Это дает реальное преимущество в стоимости. Хороший пример — бывший комплекс завода химволокна на улице Вишкю — огромная территория, где что-то постепенно происходит, но это можно и нужно было бы сделать гораздо быстрее. Это земля возможностей для предпринимателей — с минусами, но и с очень явными плюсами».

Также сильной стороной Латгалии он называет географию: «Даугавпилс находится ближе к Вильнюсу и Польше, чем к Риге, и, учитывая, что большая часть товарооборота в Латвии также проходит через Литву и Польшу, расположение на юге совсем неплохое».

Страутиньш в принципе не согласен с утверждением, что в Даугавпилсе не происходят изменения: «Там установилась определённая стабильность — влияние одного лидера укрепилось. На мой взгляд, это лучше прежнего политического хаоса, когда мэры сменялись регулярно, а система оставалась нестабильной. Работа муниципальной администрации улучшилась, что заметно и по практическим показателям, например, по способности привлекать инвестиции.

Что касается Резекне, оценивать ситуацию сложнее. Возможно, там большую роль играют факторы этнической лояльности и замкнутого круга власти».

«А каковы самые слабые стороны Латгалии?» — спрашивает журналист. И тут Страутиньш ошеломляет открытием: это синдром жертвы, которым охвачены все «латгальские журналисты, политики», все латгальские представители «государственных или местных органов власти». Экономиста это «очень раздражает». Однажды его раздражение достигло такого уровня, что он даже на латгальских служащих «наехал»: «Помню один случай в Даугавпилсе, когда я разговаривал с сотрудниками учреждения, которые должны были бы с горящими глазами убеждать инвесторов в том, что здесь есть возможности. Мне пришлось слушать целый час: мы далеко от Риги, мы бедны, все хотят уехать, нас никто не любит, Рига не спасла нас в трудные времена. Если нам дадут субсидии или налоговые льготы, тогда, может быть, мы сможем поговорить. В конце концов, мне пришлось сказать несколько более жестких слов».

Что же делать? Ответ Страутиньша таков: латгальская «элита должна изменить свой образ мышления». «Та часть латгальской элиты, с которой мне приходилось иметь дело, которую я утешал и объяснял, что они не брошены и не обречены, должна перестать воспринимать себя как жертв. Пока это не изменится, будет очень трудно добиться реального прорыва».

Какой простой и понятный рецепт! Правда, в нём ноль экономики (хотя советы даёт экономист). Скорей, это бодряческий лозунг типа тех, что изрекают тренеры личностного роста, коучи внутреннего просветления и прочие продавцы псевдодуховной лабуды. Латгалия таких советов в духе «денег нет, но вы же не жертва, вы — держитесь» выслушала сотни.

…Там ещё немало откровений той же степени полезности — что «революция обычно рождается из надежды, а не из отчаяния», что «мышление поддерживает реальность, которая породила это мышление» и пр.

Но у читателя это интервью порождает лишь один вопрос: «А что, Рига, экономисты в вашем городе есть?».